Библиотека
Юмор
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

М. М. Сперанский

Правила высшего красноречия

("Правила высшего красноречия" были написаны М. М. Сперанским в 1792, в бытность его преподавателем Главной семинарии (преобразованной позже в академию) при Александро-Невском монастыре в Петербурге. 8 апреля 1795 г., двадцати трех лет от роду, Сперанский был назначен учителем философии и вместе с тем префектом семинарии. О последней должности в Духовном регламенте Петра I говорилось, между прочим, что префект должен быть "честного жития, не весьма свирепый и не меланхолик". Книга Сперанского - это изложение части его лекций. На ее написание, как считает биограф М. Сперанского барон М. Корф (см. его книгу "Жизнь графа Сперанского", Спб., 1861), автора натолкнули "недостаток руководств на русском языке по теории словесности, свойственная молодости охота созидать..." М. Корф отмечает, что "в такое время, когда теория словесности не представляла у нас ничего подобного, когда она и в школах и в руководствах была закована в устарелые и мертвые схоластические формы; когда от "Правил высшего красноречия" и по духу их и по образу изложения должно было ожидать, по всей вероятности, такого же электрического удара, какой произвели почти современные им "Письма русского путешественника" (Н. М. Карамзина. - Ред.); когда, прибавим, подпись имени под какой-нибудь статейкой в тогдашних немногих и скудных по содержанию русских журналах тотчас давала этому имени значение в ученом мире и слава литературная приобреталась не с такими трудностями, как теперь, - Сперанский, несмотря на всю эту благоприятную обстановку, воздержался напечатать свою книгу". Причину этого Корф усматривает в "недоверчивости (Сперанского. - Ред.) к своим силам". "Правила высшего красноречия" были изданы профессором С.-Петербургской духовной академии Ветринским через пять лет после смерти Сперанского - в 1844 г. - 67)

Основание красноречия... суть страсти. Сильное чувствование и живое воображение для оратора необходимы совершенно. И как сии дары зависят от природы, то, собственно говоря, ораторы столько же родятся, как и пииты. В самом деле, примечено, что у самых грубых народов вырывались черты, достойные величайших ораторов. Поставьте дикого, рожденного с духом патриотизма и независимости и снабженного сильным воображением, поставьте его в такое же сопряжение обстоятельств, в каком стоял Демосфен, растрогайте его страсти и дайте свободно излиться его душе - вы увидите в нем мысли высокие, сильные, поражающие; язык его будет убедителен; страсти, коими сердце его исполнено, разольются в его речи; и образом почти механическим он даст своим слушателям тот же удар и сообщит то же движение, коим душа его потрясается. Все различие между им и Демосфеном состоять будет только в том, что его мысли будут без связи, без искусства, рассеяны, не выдержаны; его речь будет сильна, но отягчена повторениями, без гармонии, без пощады для уха; и, чтоб принять его впечатления, надобно или иметь столько терпения, чтоб забыть все его недостатки, или быть столько неразборчивым, чтоб их не приметить, т. е. надобно быть самому диким. Человек со вкусом тонким и нежным, привыкший от высокого переходить к высокому не чрез сей тернистый путь холодного и простого, но чрез цветы и красоты нежного рода, будет восхищаться с ним в местах истинно красноречивых; но по окончании всей речи он скажет, что дорого за них заплатил, ибо веден был к ним чрез места сухие и скучные. Итак, чтоб целая речь в ушах просвещенных имела свое действие, мало к сему бросить по местам искры чувствия и силы, надобно сии места связать с другими, усилить мысли, поставить их в своем месте, поддержать выражение выражением и слово утвердить словом. И вот чему должно обучаться. Итак, места красноречивые вдыхает природа, т. е. надобно иметь сильное чувствие, или, что то же, надобно иметь живое воображение и огненные страсти. Чтоб их произвесть, дать им образ, оправить их - если можно так сказать, - есть действие науки.

После всех сих замечаний справедливо, кажется, будет с д'Аламбером сказать, что красноречие есть дар потрясать души, переливать в них свои страсти и сообщать им образ своих понятий. Первое последствие сего определения есть то, что, собственно говоря, обучать красноречию неможно, ибо неможно обучать иметь блистательное воображение и сильный ум. Но можно обучать, как пользоваться сим божественным даром; можно обучать (позвольте мне сие выражение), каким образом сии драгоценные камни, чистое порождение природы, очищать от их коры, умножать отделкой их сияние и вставлять их в таком месте, которое бы умножало их блеск, И вот то, что, собственно, называется риторикой.

Вступление

Мы примечаем, что одна и та же вещь при известном мыслей расположении действует на нас сильнее, а при другом - слабее. Скажите одно оскорбительное слово человеку озлобленному или приведенному в гнев - оно покажется ему величайшей обидой. Но оскорбите несравненно более того же самого человека, когда он весел и рассеян - он вам простит или и не приметит. Дайте несчастному малейшую тень подозрения или страха - он ухватится за нее, увеличит ее и представит себе ужасной. Таким-то образом предыдущее расположение души способствует или вредит настоящему впечатлению. Вы хотите исторгнуть из слушателей слезы - наклоняйте сердце их постепенно к печали, приготовьте к сему их и не делайте им внезапных переломов. И вот на чем лежит истинное основание вступления. Оно есть введение или приуготовление души к тем понятиям, которые оратор ей хочет внушить, или к тем страстям, кои в ней он хочет возбудить. Отсюда сами собой выходят все правила для вступления.

1. Оно должно быть просто, ибо мудрить в приуготовлении не есть пояснять свои понятия, но затемнять их, не есть вводить слушателя в материю, но влещи его туда силой. В продолжение слова можно принять тон возвышенный, можно взойти к истинам отвлеченным, но надобно прежде познакомиться с своим слушателем, приучить его за собой следовать. Когда он войдет в образ наших мыслей, те ж самые понятия, кои показались бы ему темны вначале, будут тогда вразумительны, ибо он познает истинное их отношение и точку, с которой надобно на них смотреть. Итак, все вступления тонкие и метафизические тем самым, что они слишком умны, - порочны в истинном красноречии. И сие есть первое правило вступления.

2. Гораций смеется над сими пышными и многообещающими вступлениями... Он называет fumum ex fulgore (Сперанский, ссылаясь на Горация, имеет в виду его "Науку поэзии", в частности следующий отрывок из нее:

 Бойся начать как циклический прежних времен стихотворец: 
 "Участь Приама пою и войну достославную Трои!" 
 Чем обещанье исполнить, разинувши рот столь широко? 
 Мучило гору, а что родилось? Смешной лишь мышонок! 
 Лучше стократ, кто не хочет начать ничего не по силам: 
 "Муза! Скажи мне о муже, который, разрушивши Трою, 
 Многих людей, города и обычаи в странствиях видел!" 
 Он не из пламени дыму хотел напустить, но из дыма 
 Пламень извлечь, чтобы в блеске чудесное взору представить...

(См. "Наука поэзии". Полн. собр. соч., М. -Л., 1936, стр. 344-345, пер. М. Дмитриева.) -69. ) сии невыдержанные творения, коих голова убрана слишком ве-ликолепно, и тем самым все прочее обезображено. В самом деле, сделать столь великолепное начало есть обязаться показать что-нибудь впоследствии еще большее. Но вообще примечено, что заставить много от себя ожидать есть верный способ упасть.

Сии два правила стоят иногда маленьких жертв молодому оратору, уловляющему с нетерпением все, что может занять его слушателей. Он знает, что есть люди, для коих все решит первое впечатление, которые по слову судят о части и по части о целом, для коих простое и ненарумяненное, так сказать, вступление есть верный признак худого слова. Чтобы позанять их, надобно блеснуть и ослепить их сначала. Вот камень претыкания для проповедников! Но надобно решиться презирать глупых или отказаться от похвал просвещенных. Люди с чистым вкусом находят свои красоты равно как в простом, так и в возвышенном. Бросайте черты легкие, вводите понятия ясные, предлагайте их слогом текучим, ступайте иногда по цветам, но всегда озирайтесь, идет ли за вами ваш слушатель.

Доказательства

Доказательства, говорит Роллен, в слове суть то же, что кости и жилы в теле. Круглость, белизна, живость членов составляют красоту тела, но не силу и твердость. Но надобно определить точнее роды доказательств и показать, который из них наиболее свойствен церковному слову. Философы приметили (определили), что, собственно говоря, одна может быть только в свете истина. Все прочие суть только ее ветви, они все прикреплены к одному общему корню. Низходя постепенно, дойти до сего корня есть доказать истину. Такова есть природа истин вообще. Отличительный характер истин нравственных состоит в том, что сверх сей всеобщей они посредством неприметных сплетений, сцепляясь одна с другой, все сходятся и оканчиваются в нашем сердце, или, яснее, все они разрешаются на великое начало удовольствия и досады. И для сего-то сии истины называются истинами чувствия. Итак, нравственные истины могут быть доказываемы двояко: 1) разрешением их на общее начало истин и 2) приведением их к чувствию. Я изъясняюсь примером. Что начало мира кроется в ничтожестве, сия истина течет из общего источника истин, т. е. из начала противоречия. Доказать сие есть разрешить ее на него или открыть те протоки, коими она с сим началом сливается. И вот предмет логического доказательства. Но сия истина не имеет никакого почти отношения к нашему сердцу. Для счастья нашего все почти равно, будет ли мир вечен или нет. Но когда скажут: "Помогай бедным", нетрудно приметить, что сия истина связана с двумя различными началами. Взяв первую ее нить, развивая ее и следуя за ней, мы придем к началу неравенства состояний; проходя далее, перейдем мы к той великой и окруженной мраками эпохе, в которую возникли общества, когда законы в первый раз своим скипетром указали блуждающему человеку единое счастье, которое в быстром течении обстоятельств и времени он мог еще остановить и удержать при себе. Мы придем к тем древним и согбенным под тяжестью веков столпам, сим памятникам скончавшейся свободы, на коих в первый раз руки человеков написали сии слова: обязательство, должность... Там заступило место равенства взаимное обязательство; там, когда каждому раздаваемы были рукой законов его права, бедный получил право требовать у нас помощи. Итак, сие право родилось с обществом, и оно составляет целое звено в его великолепной цепи, связующей народы. Простите мне сей забег воображения. Я хотел сим показать, что, доказывая таким образом наше предложение и восходя к его началу, можно встретить на пути изображения великие, поражающие истины; но сколько бы мы ни делали уклонений, начав с сей точки, никогда не придем мы к сердцу, ибо сердце ни обязательств, ни законов не знает, оно не будет разуметь наших великолепных рассказов, ибо на его языке слова сии не существуют. Итак, сей образ доказывать касается только ума и может войти только случайно или в качестве перехода в слово. И вот что я называю доказывать разрешением на общее начало истин. Но когда вы будете развивать другой конец сего предложения, вы не будете удаляться от человека; чтоб сыскать начало его обстоятельств, не покроетесь вы сами мраками трудных разысканий и не будете теряться из виду слушателей в сих многосложных умствованиях; ваш поступ будет прост и открыт для всех. В средине бедной хижины, где начертан образ совершенной бедности, вы представите нам старца. Обстоим малолетними его детьми, едва еще могущими простирать к нему свои нежные руки, чтоб требовать себе пищи. Он берет кусок засохшего хлеба и дрожащей рукой разделяет его бедным своим птенцам. Сердце его при сем виде раздирается: "Это последний хлеб мой, дети!.. Я умираю... Но вы останетесь еще и испытаете весь ужас сиротства и бедности. Промысл!.." И с сим словом старец испускает дух свой. Приведите ваших слушателей к сему изображению. Вот что называю доказывать приведением к чувствию. Сии строки, когда родятся под пером оратора, пошлют каждое слово к сердцу. Итак, справедливо, что нравственные истины имеют два начала, и по различию сих начал они могут входить как в речь, так и в слово, но в каждое внося с собой свой отличительный характер. Следовательно, доказывать нравственную истину в проповеди есть открыть те отношения, коими она соединяется с нашим сердцем, есть найти сии тайные нити, коими они с ним связуются. Ясно, что потрясение, данное им, сообщится сердцу и произведет то, что, собственно, называется страстью. И вот источник страстного в слове. Чтоб привести в свою зрелость страсть, таким образом рожденную, к сему надобно знать природу страстей, их ход и их язык - три предмета, кои я постараюсь пояснить впоследствии. Теперь выведем из предложенного определения общие правила для доказательств.

1. Все доказательства слишком тонкие и метафизические порочны в истинном красноречии. Они делают честь уму, но означают недостаток благоразумия. Кто хочет писать собственно для того, чтоб его не понимали, тот может спокойно молчать.

Примечание. Можно иметь мысли благоразумные и вместе говорить ясно. Дело состоит только в том, чтобы найти сходственный понятию слушателей образ выражений; и сей образ всегда бывает наилучший. Нет почти мысли столь тонкой, которой бы не можно было предложить образом понятным и простым.

2. Доказательства слишком обыкновенные порочны в истинном красноречии. Это, правда, есть материи, в коих трудно сказать что-нибудь новое. Дело хорошего оратора - возвратить предметам собственную их важность и красоту. Одна и та же материя, перелитая в различные виды, может сама показаться различной; и если неможно всегда быть новым по предмету слова, всегда можно быть таковым по обороту и выражению.

3. Надобно, чтоб один довод не только не вредил другому, но и поддерживал его. Доводы все могут доказывать одну и ту же вещь и не иметь между тем близкой между собой связи. Речь потеряет сим свое единство, и внимание слушателей развлечется. Дело оратора найти точку их соединения и поставить так, чтоб казалось, что один непосредственно следует за другим. Отсюда употребление переходов.

О страстном в слове

Под страстным в слове я разумею сии места, где сердце оратора говорит сердцу слушателей, где воображение воспламеняется воображением, где восторг рождается восторгом. ...Оратор должен быть сам пронзен страстью, когда хочет ее родить в слушателе. "Плачь сам, ежели хочешь, чтоб я плакал", - говорит Гораций. Душа, спокойная совсем, иначе взирает на предметы, иначе мыслит, иначе обращается, иначе говорит, нежели душа, потрясаемая страстью. Читай, размышляй, дроби, рассекай на части лучшие места, изучи все правила, но, если страсть в тебе не дышит, никогда слово твое не одушевится, никогда не воспламенишь воображения твоих слушателей и твой холодный энтузиазм изобразит более умоисступление, нежели страсть. Это потому, что истинный ход страстей может познать одно только сердце и что они особенный свой имеют язык, коему не обучаются, но получают вместе с ними от природы...

О возрастах сочинения

Когда раскроются первые способности нашего дара, когда ум наш будет в состоянии управлять нашим вниманием и когда память столько уже наполнена будет образами предметов, что в силах будет доставлять ему для творения потребные материалы, тогда мы покушаемся полагать мысли на бумагу, и здесь начинается первая эпоха нашего сочинения, это первый и, так сказать, младенческий его возраст. В сем возрасте мы, не в состоянии будучи мыслить тонко, довольствуемся мыслить правильно. Наш ум, как слабый младенец, тогда покушается только говорить, он намекает некоторые слова, но не может еще совершенно их выразить. Стройность речений, простота мыслей, множество слов, первые очертания страсти, обезображенные или недоконченные в их отделке, - вот отличительный характер сего возраста!

Счастлив, кто упражнением и силой ума может сократить время сего возраста! Ибо есть люди, кои никогда из него не выходят. Сии вечные младенцы не смеют подняться выше первого их круга; и все, что время может сделать с ними, - это есть приучать их идти скоро, но всегда путем общим, проложенным еще за несколько пред ними веков, тысячей умов посредственных. Сей путь гладок и удобен, но никогда не провождал он ко храму истинного витийства, никогда следы Цицерона и Демосфена на нем не были видны. И сим-то путем шествовали некогда со всей важностью наши тяжелоученые писатели. В их единообразном и скучном красноречии везде видна боязливая правильность, не потому, чтоб ум их был слишком осторожен или разборчив, но понеже они не имеют столько вкуса, чтоб делать смелые уклонения и заблуждать с приятностью. Они никогда не падали, понеже всегда на земле пресмыкались. С течением лет и упражнения ум наш делается тонее. Сии красоты, которые сильно занимали его сперва, делаются для него со дня на день более легкими и наконец по малости своей пред ним совершенно исчезают. На месте прекрасных своих сочинений он видит многосложное сплетение истин, слишком простых и слишком известных. Он ищет красот, которые бы уму его более стоили и более бы его упражняли. Между тем воображение его достигает до известной степени зрелости, страсти начинают раскрываться и говорить ему голосом внятным. Здесь начинается юношеский, так сказать, возраст сочинений. Но разум еще не научился управлять им. Его око озирает уже более пространства, но не может проникнуть в глубину предмета. Он видит в материи много мыслей, но не умеет привести их в единство или найти точку их слияния. Отсюда происходит, что в сочинениях сего второго возраста более бывает отступлений и забегов, нежели мыслей, из самого основания материи извлеченных. Камень претыкания в сем возрасте есть подражание. Когда вкус получил уже довольно утончения к тому, чтоб требовать чего-нибудь большего, нежели что доселе удовлетворяло, он ищет в творениях, кои соединяют в пользу свою все голоса знатоков истинных, он ищет в них оснований красоты и, сравнив их со своими, хочет узнать различие между сочинением худым и сочинением красноречивым, дабы оттуда произвести общее правило и расположить по нем свои произведения. Но сие различие может находиться или в словах, или в мыслях. Первое уловляет он с одного взгляда, а второе от него укрывается. Он делает следующее умствование: "Сие сочинение, по отзыву всех, прекрасно. Но почему оно прекрасно? Понеже мысли в нем предложены новыми словами или по крайней мере вновь от прежних произведенными. И вот все различие между сочинением худым и сочинением красноречивым и истинным источник красот в слове!" Так умствует Клеанф, читая пресловутые сочинения Ариста (Клеанф, Арист, в дальнейшем Клеон, Клистен - имена, вероятно, вымышленные. Похожие имена встречаются в ряде комедий Мольера. - 73). Клеанф поздравляет себя с сим открытием и радуется, что писать красноречиво ему столь мало будет стоить. Ибо, заготовив несколько громких и новых слов, он не сомневается, что будет столько же хороший оратор, как и Арист. Итак, наш Клеанф делает себе правило: впредь не мыслить, сочиняя, но соединять пышные слова. Он полагает с памятью своей тайный договор - поставлять ему во время сочинения по нескольку сих слов, а уму своему повелевает непременно их связывать и вмещать в сочинение, несмотря на все сопротивление мыслей. Тиран сих последних, он повелевает делать им все насилия, не щадя ни истины их, ни простоты. Он хочет того только, чтоб любезные его слова не потеряли чего-нибудь, или бы не были опущены. Вот все его желание! Тщетно ему говорят, что из слов, принуждающих мысль, может выйти один великолепный вздор, что сочинения Ариста не потому превосходны, что в них стоят новые слова, но что мысли его красивы, что слог его текуч, что выражения его тонки, что, наконец, слова его сами приходят и ложатся под перо.

О расположении слова

Все должности оратора Цицерон описывает тремя словами: videat, quid dicat, quo loco et quo modo. Quid dicat - он должен изобресть; quo loco - он должен расположить; quo modo - он должен предложить известным слогом. Риторика не что другое есть, как пространное истолкование сих слов. Мы доселе занимались первой ее частью, т. е. изобретением. Разрешив науку изобретения на науку размышлять, нам осталось только показать, каким образом делать выбор в изобретенных мыслях; и как к сему требуется необходимо добрый вкус, мы рассмотрели его начала, открыли его корень в нашей душе, указали его ветви и дали способ его возвращать.

Теперь я предполагаю, что оратор, углубившись в свой предмет, открыл в нем богатую жилу своему размышлению, что дар его обозрел все поле, где он должен собирать свои материалы, что вкус его отделил в них изящное от блистательного, истинное от ложного, сообразил все с главным видом своего предмета и таким образом собрал известное количество мыслей и рассуждений. Я предполагаю далее, что мысли сии будут тонки, естественны и даже высоки; рассуждения дальновидны, правильны, взяты из самой глубины сердца или ума. Но если дух порядка подобно духу творческому, носясь над хаосом мыслей и рассуждений, не приведет его в движение и не расположит предметы сходственно природе их, все представит тогда одно только безобразное смешение понятий, покрытое глубоким мраком. Сие зрелище для души будет скучно; ее внимание, разделяясь на столько видов, между собой различных, будет в них теряться, принуждено делать внезапные, далекие и насильные переходы от одного предмета к другому, из коих каждый его порывает к себе; оно придет в усталость, и душа почувствует неудовольствие. Сверх сего большая часть красот зависит от места. Вставьте алмаз в средину безобразных камней - он потеряет половину своего блеска, он едва будет приметен. Это потому, что надобно сперва душу приготовить к чувствию, которое мы хотим дать ей испытать, надобно сперва настроить ее внимание на сходственный тон, тогда малейшие ударения красот ей будут чувствительны, тогда все силы ее соображения соберутся в одну точку, и она обнимет предмет во всем его пространстве. Одна мысль будет провождать его к другой, и она пойдет, со всех сторон окружена светом, который они друг на друга проливают...

Я понимаю два рода расположений: одно из них касается мыслей, другое - частей слова, одно можно назвать частным, другое - общим. Я сделаю несколько примечаний на то и на другое.

Порядок размышления был бы порядок и сочинения, если бы при размышлении не встречались нам мысли побочные и чужие нашему предмету. Они связаны не по природе своей, но примкнуты по времени, месту, обстоятельствам. Отделить сии мысли и оставить одни только однородные, может быть, есть то же, что расположить предмет...

Порядок мыслей, входящих в слово, два главные имеет вида: взаимное мыслей отношение к себе и подчинение их целому. Отсюда происходят два главных правила для расположения мыслей:

1. Все мысли в слове должны быть связаны между собой так, чтоб одна мысль содержала в себе, так сказать, семя другой. Сие правило вообще известно, и я не буду слишком на него настоять, я покажу его только основание. Все сходственные образы вещей связаны в мозгу известным сцеплением, а посему, как скоро один из них подвинется или оживится, в то же мгновение все зависящие от него приемлют движение или оживляются. Сие сообщение или игра понятий представляет душе приятное зрелище: ее внимание с легкостью переходит от одного предмета к другому, ибо все они повешены, так сказать, на одной нити. В мгновение ока она озирает их тысячи, ибо все они по тайной связи с первым движутся с непонятной быстротой. Таким образом, одно занимает ее без усталости, а другое дает ей выгодное понятие о пространстве ее способностей, и все вместе ее ласкает. Но, как скоро понятия будут разнородные, их образы не будут лежать близко и связь между ними будет не столь крепка и естественна. Душа должна на каждое взирать особенно. Она Должна рассыпать внимание свое во все стороны, переходы от одного предмета к другому будут для нее трудны, ее внимание не будет переходить само собой, его надобно будет влечь насильно. Сумма собранных понятий будет не столь велика, чтоб заплатить ей за сей труд, и все насильное не может быть не противно.

На сем-то главном правиле основано употребление переходов от мысли к мысли и от части к части. Есть понятия, по естеству своему тесно связанные между собой, но сия связь не для всех и не всегда бывает приметна - надобно ее открыть, надобно указать путь вниманию, проводить его, иначе оно может заблудиться или прерваться.

Умы резвые, бросающиеся из одной мысли в другую! Вы должны сии правила при каждом сочинении приводить себе на память, вы должны удерживать, сколько можно, стремительный свой бег и всегда держаться одной нити. В жару сочинения все кажется связано между собой; воображение все слепляет в одно. Приходит холодный здравый разум - и связь сия исчезает, все нити ее рвутся, сочинение распадается на части, и на месте стройного целого видна безобразная смесь красот разительных.

2. Второе правило в расположении мыслей состоит в том, чтоб все они подчинены были одной главной...

Сие правило известно в писаниях риторов под именем единства сочинений; его иначе можно выразить так: не делай из одного сочинения многих. Во всяком сочинении есть известная царствующая мысль, к сей-то мысли должно все относиться. Каждое понятие, каждое слово, каждая буква должны идти к сему концу, иначе они будут введены без причины, они будут излишни, а все излишнее несносно...

Те не понимают, однако ж, истинного разума сего правила, кои требуют, чтоб сие отношение было непосредственно, чтоб, говоря о скупости, каждая мысль замыкала в себе непременно сие понятие. Это значит не различать главного конца от видов, ему подчиненных. Довольно, чтоб каждая мысль текла к своему источнику и, слившись вместе с ним, уносилась и была поглощаема в общем их вместилище. Можно ли требовать, чтоб все реки порознь впадали в море? Те не понимают также сего правила или его забывают, кои в сомнениях делают далекие и невозвратные отступления...

Сия погрешность может происходить от двух причин: или от слабости соображения, когда ум не может свести всех понятий с главным, сличить их и с точностью определить сходство их или различие; или от сильного и стремительного воображения, порывающего и уносящего с собою рассудок. Когда такое воображение владычествует в сочинении, оно увлекает всю материю в ту сторону, которая для нее выгоднее, где свободнее может оно разлиться и где менее встречает себе оплотов. Часто оно открывает там места прекрасные, но, понеже они удалены от истинного пути, душа с неудовольствием их рассматривает, ибо знает, что их надобно наконец оставить и возвратиться на прежнюю стезю, не сделав ни одного шага вперед. Она любит места прекрасные, но надобно, чтоб они лежали у нее на дороге.

Есть род отступлений, делающих исключение из сего правила. Это суть, так сказать, отступления с умыслу, когда писатель к главной мысли идет не прямо, но "извилинами, не теряя ее, однако ж, из виду. Но, собственно говоря, это и есть отступление, это есть кратчайшая дорога к той же цели. Она не пряма, но зато она или надежнее, или приятнее. Сей род отступления не есть погрешность, но совершенство. Писатель делает сим душе приятный обман, когда, заблуждая с нею и, по-видимому, удаляясь от своего конца, вдруг одним шагом ставит ее пред ним и совершает свой путь, не дав почти ей приметить, что они подвигались вперед. Я замечу между тем, что нет ничего труднее в сочинении, как заблуждать таким образом, т. е. заблуждать, не теряя дороги. Надобно твердо знать свою цель, надобно знать все уклонения, все тропинки, ведущие тайно к ней, чтоб отважиться на сие с успехом. Таковы суть правила расположения мыслей; поступим к расположению частей слова.

Нет ничего естественнее, как расположить речь на четыре ч